ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ ВРЕМЕНИ НЕ ПО ЭЙНШТЕЙНУ
Сонет ко Времени
Нефрит движенья, яшма остановки,
часы с камнями тикают пока,
и вагонетка смерти далека,
и темноту умеем прятать ловко
в неоновом и пластиковом свете.
Но в трубах города, где ад и рай,
я слышу: воет одинокий ветер,
рыдает в уши мне. Ну что ж, рыдай!
Языческая девочка с корзиной,
вода живая, королевский плащ,
дракон волшебный и неуязвимый, –
по ним твой древний неутешный плач.
И Время, возводя железный мост,
глотает молоко далёких звёзд.
Я начала свои размышления с сонета и буду вспоминать стихи самых разных авторов: классиков и современников, поэтов живущих и ушедших, от всем известного Петрарки до человека, которого не знает никто, кроме меня.
Почему я занялась этим докладом? Меня подтолкнул эпизод, в котором мистическим образом сплелись стихи (не мои) и некоторый обратный ход времени.
Начало этой маленькой истории было больше тридцати лет назад, в 90-м году. Вскоре после моего переезда в Израиль кто-то передал мне газету «Вечерняя Казань», где было опубликовано одно моё эссе. Я жила в Казани до эмиграции, а для печати и разрешения моего не спросили – меня уже не было в стране. На одной странице с моим эссе были опубликованы стихи неизвестного мне автора. Три стихотворения, и в одном из них время шло как бы вспять. Я просто ахнула, какие стихи, и запомнились они сразу.
Автора звали Андрей Фролов, и я тогда ещё пыталась узнать, кто это. Вроде бы прогрессивный журналист; потом прошёл слух, что его убили… В 90-х это было на каждом шагу, да и потом не такая уж редкость.
Газета с текстами моего со-страничника потерялась в многочисленных моих переездах, израильских и канадских. Попытки найти автора или его наследников ни к чему не привели. А стихи остались со мной, «в моём арсенале».
У меня есть специальная личная коллекция строчек разных времён и народов, я всегда ношу её с собой мысленно. И дело даже не в том, что помню многие слова наизусть. Дело в том, что они помогают мне в трудную минуту – помогают иногда лучше, чем врачи, или ипотечные ссуды, или скоростной транспорт.
Например, такие строчки:
…нет, время не лекарь,
не грозный наставник,
не дворник с метлой, не судья,
а ветер,
а ветер, срывающий ставни
с окон бытия…
но мир переполнили слепоглухие,
в закрытых окошках темно,
хорошие звери там или плохие –
почти все равно…
и снова смеясь посылает случайность
начальник случайности Бог
и чудом выводит свою изначальность
на новый виток…
а ветер
а ветер спокоен,
спокоен,
и вечность – пространство любви
твой дом,
человечек, построен,
построен,
входи, человечек, живи…
Легко сказать человеку – живи. Но ведь все мы знаем, что смертны. Знает это и человек, и самый маленький человечек, и взрослеющий ребёнок. И может быть, неизбежность смерти – это даже не самое страшное, что несёт нам Время. От этого ещё получается как-то абстрагироваться, забыть об этом. Но ведь никуда не деться от того, что прошлое уже прошло. Как смириться с тем, что ничего уже нельзя переиграть заново…
Промчались дни мои – как бы оленей
Косящий бег. Срок счастья был короче,
Чем взмах ресницы. Из последней мочи
Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.
По милости надменных обольщений
Ночует сердце в склепе скромной ночи,
К земле бескостной жмется, средостений
Знакомых ищет – сладостных сплетений…
Но то, что в ней едва существовало,
Днесь, вырвавшись наверх, в очаг лазури,
Пленять и ранить может как бывало.
И я догадываюсь, брови хмуря:
Как хороша, к какой толпе пристала,
Как там клубится лёгких складок буря.
Каждая эпоха определяет свои узоры и мелодии, свои можно и нельзя. Глядя на улицы города и его огни, видишь срез своего времени, его сечение в пространстве. Самые яркие картины остаются в памяти, в красках на холсте, в сплетениях слов.
Однажды выйдешь из метро, поднимешь ворот,
Увидишь город,
Заметишь нищего, минуешь рой подростков,
Гламур киосков.
Потом вглядишься сквозь туман стеклопакета
В черты поэта
И на его вопрос насчёт тысячелетья
Ответишь: Третье.
Время – это универсальный разрушитель, демолизатор наивысшего порядка: исчезают города и страны, рассыпаются горы, высыхают реки… Что может уцелеть, что может противиться этой беспощадной силе?
Не помню я про ход резца –
Какой руки, какого века, –
Мне не забыть того лица,
Любви и муки человека.
А кто он? Возмущенный раб?
Иль неуступчивый философ,
Которого травил сатрап
За прямоту его вопросов?
А может, он бесславно жил,
Но мастер не глядел, не слушал
И в глыбу мрамора вложил
Свою бушующую душу?
Наверно, мастеру тому
За мастерство, за святотатство
Пришлось узнать тюрьму, суму
И у царей в ногах валяться.
Забыты тяжбы горожан,
И войны громкие династий,
И слов возвышенный туман,
И дел палаческие страсти.
Никто не свистнет, не вздохнет –
Отыграна пустая драма, –
И только всё еще живет
Обломок жизни, светлый мрамор.
В японской эстетике есть понятие «саби», это печать времени. Вглядитесь в потемневшее дерево или замшелый камень в саду: у них есть своя неповторимая прелесть старины. Именно поэтому при реставрации керамики японцы не маскируют трещины – наоборот, их подчёркивают, скрепляя осколки лаком золотого цвета.
Но вот вопрос: где эти художественные принципы, когда речь идёт о возрасте нашего тела? Старина обаятельна, но старость отталкивает. Равнодушна и жестока природа ко всем, и особенно к женщинам.
…Полыхни малиновою юбкой,
Молодость моя! Моя голубка
Смуглая! Раззор моей души!
Молодость моя! Утешь, спляши!
Полосни лазоревою шалью,
Шалая моя! Пошалевали
Досыта с тобой! – Спляши, ошпарь!
Золотце мое – прощай – янтарь!
Неспроста руки твоей касаюсь,
Как с любовником с тобой прощаюсь.
Вырванная из грудных глубин –
Молодость моя! – Иди к другим!
Влюбляются в молодости, наверное, все. Редко кому выпадает любовь длиною в жизнь, ещё реже – долгая взаимная любовь. И дело, кажется, не в том, что одному везёт, а другому нет. Может быть, способность любить сквозь время и несмотря на время – это дар, наподобие музыкального слуха. И способность настраивать какие-то таинственные струны на взаимность – тоже дар. Мало на свете людей с абсолютным слухом, очень мало…
Не полюбить – напоследок влюбиться хотя бы.
Птицам, наверно, мешают летать облака.
Прошелестел и утих навсегда мой сентябрь,
листья хватает река, как монеты рука.
В давние-давние лета, мне кажется, я был –
в годы тревожные, гиблые наверняка.
С севера к югу скатились сентябрь и октябрь,
к югу – как листья, как птицы и как облака.
Кто за тебя и меня эту жизнь накарябал?
Кто заставляет остаться ни с чем и ни с кем?
Полон до глаз я, сентябрь-октябрь-ноябрь,
полон, как след у холодной воды на песке.
Память для времени, как для пространства масштабы,
вот и по-разному делится наш календарь.
Время диктует: сентябрь, октябрь, ноябрь.
Память перечит: ноябрь, октябрь, сентябрь.
Не умеет время идти вспять, не обучено. Кто велел ему действовать так, а не иначе, почему? А кому мы задаём эти вопросы, от кого и каких ответов ждём?.. Религиозным людям легче, у них есть вера. Но даже самый убеждённый атеист вряд ли представляет себе, что именно будет потом, после того как песок в его часах просыплется весь. Упадёт в землю тело, как падает сброшенная кожа змеи. Неужели ничего не останется?..
В тот мир, где нет ни молодых, ни старых,
душа войдет не поздно и не рано,
свеча догаснет, допоет огарок,
допляшет пламя.
О, сколько теней вьется в этой пляске,
ночей, приговоренных вечно длиться…
а время, как факир, сжигает маски
и лепит лица.
И наступают сумерки прозрений,
и молния пронзает цель, не целясь,
а за окном безумие сирени
и моря шелест…
А море шелестит, что жизнь сложилась,
как речь, из откровений и ошибок,
и даже ложь, которая свершилась,
непогрешима.
А пламя плачет, пламя рвет и мечет,
душа летит как пуля заказная,
а море дышит, море не перечит,
а море знает…
Странная всё же вещь – Время. Это грань между жизнью и смертью, это мерило наших судеб. Это как-то связано с мировой гармонией и вселенским хаосом. Это и пульс у меня в жилке, и мигание светофора на перекрёстке. Это противный голос школьной училки: «до окончания экзамена осталось пять минут!..» Иногда этот строжайший сторож начинает вдруг шутить, пренебрегая собственными принципами.
Календари, хронометры, часы
привычно делят время на сегменты,
и мы, как нерадивые студенты,
как пассажиры в городском такси
считаем: вот ещё… ну вот ещё…
И больно бьёт по сердцу этот счёт.
Но ты и я, мы различить сумели
за горизонтом, тающим вдали,
чарующий напев иной земли,
иные ритмы, шёпоты и трели.
И вечера смолкающие звуки,
и тишина звенящая окрест,
и время без эйнштейновой науки
меняет назначенье и подтекст.
И новую шкалу для новых школ
диктует нам божественный глагол:
любовь-учитель, счастье-ученик,
и вечностью наполнен каждый миг.
Говорить о времени можно вечно, да простится мне этот неуклюжий каламбур. Но ведь это действительно вечная тема с тех пор, как человек обрёл человеческий облик. Временем пропитаны научные трактаты, музыка, картины. И конечно, поэзия.
Я назову авторов стихов, использованных в этом тексте. Намеренно называю их просто в алфавитном порядке, без указания, кому какие созвучия принадлежат. Вот эти авторы:
Юрий Варшавский
Владимир Леви
Осип Мандельштам
Франческо Петрарка
Сильвия Плат
Андрей Фролов
Марина Цветаева
Илья Эренбург
и ваша непокорная слуга.
Думаю о том, какую бы точку поставить в этом потоке сознания. Или, может быть, бессознания… Странно, но рассуждая о таком абстрактом предмете, я испытываю чувство благодарности. Кому или чему? – не знаю. Честное слово, не знаю.
